СВЕТЛЫЙ СЛЕД НА ЗЕМЛЕ



Чти отца своего и мать свою...» Ветхий завет. Исход. (Гл.20:12)

Два чувства дивно близки нам — В них обретает сердце пищу: Любовь к родному пепелищу, Любовь к отеческим гробам.

А. С. Пушкин



Пишу эти заметки потому, что только я одна помню, что жил на земле очень добрый, веселый и мудрый человек — мой отец, которому не дали дожить и до 40 лет — в 39 его расстреляли, и никто не знает, за что.


Мне было тогда 8 лет, старшая моя сестра Аня, которой было тогда 10 лет, рано умерла, а младшие дети были слишком малы, когда их лишили отца, и не помнят его.


Вот для них, их детей, внуков и правнуков мне и захотелось рассказать о нем. Да и всем другим это может быть интересно, ведь не так уж и много на свете любви и добра, чтобы позволить их искоркам угаснуть без следа.


Может быть, будет интересно узнать и о моей матери — человеке необыкновенно сильном духом, которая смогла одна, в условиях перипетий многострадальной нашей страны поднять на ноги пятерых детей, дать им всем образование, вырастить достойных людей.


Светлой памяти моих родителей — Израиля Ефимовича Аркаве и Евгении Семеновны Янпольской я и посвящаю эти записки.


«Все мы родом из детства», — сказал один из великих гуманистов, а другой придумал замечательные слова: «Праздник, который всегда с тобой». И то, и другое — и обо мне тоже, и о моем детстве.


Детство — это ведь на всю жизнь. Из него мы черпаем радость до самой старости и это — прибежище нашей души во всех жизненных передрягах. Я помню, как однажды, уже будучи взрослой, я подсела в нашем институтском буфете за столик, где сидела очень грустная женщина, временами утирающая слезы. Я рискнула спросить у нее о причине слез и не могу ли я ей чем-нибудь помочь. Она ответила, что сегодня умер ее отец. «Наверное, это был очень хороший человек», — посочувствовала я, понимая, что в подобных случаях очень хочется кому-то рассказать о лучших качествах умершего близкого. «Да нет, — вздохнула она. — Он был, пожалуй, негодяем, много пил, обижал и маму, и меня». — «Тогда может быть и грустить не стоит», — сказала я, на что она возразила: «Но ведь он оставался единственным человеком, который помнил меня в детстве». Наверное, это очень важно, чтобы кто-нибудь, кроме нас самих, помнил нас в детстве, и тогда наши немощи и утраченная с годами привлекательность как бы отступают, они не кажутся изначально присущими нам, и мы внутренне молодеем. Пока наши близкие помнят нас в детстве, у нас еще не все потеряно. Поэтому, наверное, мы так дорожим друзьями детства и юности.


Из рассказов мамы: я была вторым ребенком в семье, родилась на Украине, в Полтаве в голодный год. У мамы не хватало молока, отец из страха потерять ребенка не разрешал прикармливать, да и нечем было. Вопила от голода день и ночь. Может быть, поэтому все детство я сильно заикалась.


Первые мои воспоминания: мне два года, я валяюсь в истерике, одетая для прогулки, и бедная моя растерянная няня Марфуша не знает, что со мной делать — мне неохота идти гулять. Старшая сестра Аня, которой 4 года, смиренно ждет, когда я перебешусь, и мы наконец пойдем на улицу. Надо заметить, что первые годы жизни я была Аниным антиподом, я как бы уравновешивала Анины бесконечные достоинства своим несовершенством.




Аня, 1 год

Ирма, 2,5 года


Следующее воспоминание: мне три с лишним года, мы едем всей семьей на извозчике. Я, переполненная гордостью, стою на подножке, ухватившись за поручни. Мы везем из роддома маму и близнецов Аллу и Юру. Они оба у папы на руках, и мама рассказывает, что врач просил оставить ему Аллу («Ведь у вас уже есть две дочки»), которая сразу поразила всех своей необыкновенной активностью, сохранившейся у нее на всю жизнь.


Еще воспоминание: я стою в дверях квартиры, распахнув руки, и стараюсь не пропускать гостей, пришедших посмотреть на близнецов — нечего смотреть тут всяким, это НАШИ дети. Правда потом, когда эти дети немного подросли, начались «пунические» войны сначала со старшей сестрой Аней, которая ни разу не вышла из себя и не ответила мне тем же на мои выходки (что меня обескураживало и еще больше раззадоривало), а потом с младшими — Аллой и Юрой, которые дружно защищались от меня.


Следующее воспоминание: мне 5 лет, мы на даче в Лещиновке (теперь это Кобеляки). Хозяин дачи вызвал меня на конфиденциальный разговор: поскольку мы сняли только дом, а сад — это его собственность, то мне поручалось строго следить, чтобы никто на нее не посягал. Я очень добросовестно отнеслась к этому поручению (о, сколько раз эта добросовестность, а скорее всего, глупость, в чьих-то не очень добросовестных интересах меня подводила потом всю жизнь, и я благодарю судьбу за то, что она спасла меня от тех непоправимых, а может быть и роковых, ошибок, которые могли стать следствием моей так называемой добросовестности). Мои домашние не решились объяснить мне, насколько деликатной была моя миссия, но на всякий случай старались не попадаться мне на глаза с сорванной вишней или яблоком.


Правда, это не помешало мне потом, когда в соседнем саду созрели первые груши, уговорить сестру постоять «на шухере», а самой залезть за ними на дерево, откуда я была с позором снята хозяйкой дома и под конвоем доставлена к родителям.



Аня в 5 лет и Ирма в 3 года


Помню, как однажды отец привез из Москвы мамину племянницу Симашу, и чтобы помочь ей адаптироваться на нашей «площадке молодняка», купил ей куклу-негритенка (Симаша сама была похожа на Топси из «Хижины дяди Тома»), и я отчетливо помню, как волна ревности захлестнула меня: это МОЙ папа, и нечего другим претендовать на его расположение.


К числу моих многочисленных «достоинств» относилось и тщеславие. Никто из детей в нашей семье не переносил пенок и хлебных корок. Наверное, я «любила» их не больше, чем другие, но поскольку за это хвалили и ставили в пример другим, я готова была съесть все пенки и корки, какие были в доме. Возможно, по этой причине щеки у меня всегда были толстые и румяные, вид «нагулянного» ребенка я сохранила надолго и во взрослой жизни.


Характер у меня, как я теперь понимаю, был, мягко выражаясь, «сложный». Как говорится, ничто человеческое не было мне чуждо. Мне казалось, что вокруг творится вопиющая несправедливость, и моя миссия — восстановить справедливость. Но поскольку дело это, как известно, хлопотное и не всегда выполнимое, я от бессилия и ожесточения часто закусывала нижнюю губу, отчего получила на все детство прозвище «шкалистик» (вероятно, от несуществующего глагола «шкалиться»). А ведь как бы облегчилась моя задача, узнай я раньше, что милосердие выше справедливости.



1 2 3 4

в раздел "Статьи"