КОНТОРА



И время посещений конторы на берегу Волги в летнюю пору было для меня самым интересным. Тут шла бойкая погрузка барж с рыбой в тарах, полутарах и вяленой рыбы в кулях. Обычно, берег оживал с раннего утра. Перед конторой, на разостланных на земле мешках, “звездой” — головами внутрь круга, лежат на своих, обтянутых кожей, погрузочных мешках грузчики в ожидании поденной работы. Рабочие — русские и татары — загорелые, в широких холстяных штанах и широких ситцевых рубахах, подпоясанных бечевкой, покуривали махорку, мирно переругивались, сплевывая через зубы на сторону. Но вот буксирный пароход подвел к высоким мосткам баржу с рыбой. Баржу надо быстро разгрузить, во избежание лишнего простоя и оплаты его владельцу баржи. Из конторы выходит Б. И. Мельников, служащий кассиром конторы им нанимателем грузчиков, и слегка сапогом (ходил в сапогах) дотронется до лаптя бригадира грузчиков Васи Артамонова и произнесет: “Вася, рыба пришла, надо разгружать баржу”... Вася на это обращение — не реагирует и продолжает беседу со своими товарищами. Мельников обращается вторично и третий раз к Васе. Результат тот же. Тогда, выведенный из терпения Б. И. Мельников, резко выкрикнув ругательство, плюет и чертыхается. Вася — немедленно реагирует на это и говорит басом в растяжку: “Борис Ильич, голуба, да ты бы давно так сказал, и все было бы в порядке”.


После короткого торга бригада грузчиков нанята и приступает к разгрузке баржи. Однако самой разгрузке предшествует непременная котловая чарка водки на каждого грузчика. Всякий наем бригады грузчиков сопровождался непременным условием: столько-то денег плюс ведро (4 четвертины) водки. Первую четвертину (“аванс”) наниматель представлял грузчикам немедленно, до начала работы; остальные три и расчет, — по выполнении работы. Таков был железный закон берега. Подвыпившие грузчики работали “с огнем” потом, получив расчет и, выпив остальные 3/4 ведра водки, шли по домам, вверх по извозу, вдребезги пьяные, голося песни, лобызаясь и в пьяной драке разрывая друг на друге скудные рубища.


Весной в конторе жизнь проходила в повседневном труде и представлялась мне очень занимательной.


Входя в прихожую одноэтажного деревянного здания, попадаешь затем в небольшую комнату, где на столике блестел медными гирями-ручками ручной винтовой пресс для оттиска на тонкой копировальной бумаге копий деловых писем. На другом большом столе стоял, всегда горячий, ведерный медный самовар с крепко заваренным чаем в маленьком чайнике на конфорке.


Тут же была стеклянная сахарница с пиленым сахаром и щипцами. Тогда было принято, что служащие получали жалование и к нему — чай и сахар хозяйские. “Заведовал” этой службой Иван Лоскутов (или дядя Ваня — для меня). Он же приказчик, он же завскладом товара.


Другая дверь из прихожей вела в большую комнату, где против двери стоял большой письменный стол с чернильным прибором и счетами. За этим столом занимался мой отец — старший бухгалтер. Налево от стола, у боковой стены, располагались три высокие конторки с такими же высокими табуретами. За конторками работали, беспрестанно стуча костяшками счет, двое конторщиков-братьев — Абрам и Илья Мельниковы (сыновья Бориса Ильича) и Исаак — брат папы. У противоположной стены стоял несгораемый шкаф и небольшой письменный стол. Тут работал сам Борис Ильич Мельников — кассир и инкассатор конторы. Рядом — дверь, которая вела в комнату-кабинет управляющего конторой Абрама Осиповича Маневича.


Все служащие являлись на службу ежедневно, управляющий посещал службу 2-3 раза в неделю.


Передав питание отцу, я обычно задерживался в конторе. Тогда дядя Ваня угощал меня крепким чаем с сахаром в прикуску. Нередко кассир Борис Ильич, завидя меня, подзывал и усаживал у своего стола. Затем открывал сейф, вынимал оттуда металлическую сетку, наполненную ... золотыми монетами, которые высыпал передо мной на белый лист бумаги. “На, играй, бэбзик”, говорил он, “только на пол не роняй”. И вот я копался в груде золотых монет, на одной стороне которых выступал барельеф царя Николая II, а на обратной стороне – двуглавый орел. Я складывал монеты в столбики по их достоинству. Тогда-то  я и узнал, что золотые делились на 25-и рублевые, “империалы” (15-и рублевые), “полуимпериалы” (7р 50коп), “десятки” и “пятерки”. Борис Ильич серчал, если я нечаянно ронял на пол монету, издававшую при падении металлический звон. Наигравшись вволю, я уходил.


Иной раз я в конторе оказывался свидетелем любопытного зрелища. Мой отец был дружен с одним господином по фамилии Оксенгендлер. Этот человек, лет сорока, имел многочисленную семью из 9 человек. Жили они на одной улице с нами. Профессией этого человека была... карточная игра в “66”. Этим и существовала семья Оксенгендлера. Я часто видел, как часов в шесть вечера к парадному крыльцу его квартиры подъезжал наемный извозчик и “Оксен”, как мы его звали, садился в пролетку и ехал в клуб зала “Общественного собрания”, где он просиживал за картами до глубокой ночи. Встав на следующее утро в 11 часов Оксен направлялся на прогулку и иногда заглядывал к отцу в контору. Тут-то я и оказывался свидетелем того, как Оксен, вынимая колоду карт, предлагал отцу “партию в 66”, ставя на кон серебряный полтинник.


Тогда, сдвинув в сторону бумаги, отец принимал вызов и начиналась игра. Мой отец хорошо играл в “66” и стойко противостоял профессионалу Оксену,  часто выигрывал и тогда клал монету себе в карман. Иногда игра длилась 1-1,5 часа. Интересно, что в это время все конторщики оставляли свои конторки и издали молча наблюдали картежный поединок, невольно вскрикивая при сложных ситуациях и шумно одобряя победы отца. При хорошем выиграше отец бросал ребятам полтинник – на конфеты, что вызывало их восторг. В периоды поражений Оксен, раздраженный проигрышем, тут же рвал “несчастливую” колоду карт.


Иногда в контору приходил и младший сын кассира Мельникова Лев, которого я почему-то звал “козёл”, и мы вдвоем потом выходили и “гуляли” по открытым рыбным складам с навесами, где под рогожами скрывались огромные навалы (под крышу) связок вяленной воблы. Понятно, сторож гонял нас, а мы, как мыши, скрывались под рогожами, рвали головы доброму десятку рыб, пока понравится одна из них.


Я считаю, что детство моё в этих условиях протекало безоблачно счастливо.


А в дом наш “от лица службы” дядя Ваня регулярно заглядывал, прикатывая полутарок сельди-залома, или таща ящик куреной воблы подледного лова, или тёши из белорыбицы, или большой (фунтов на 4-5) банки паюсной икры. Наша семья была всегда обеспечена всякими рыбопродуктами. Свежую же рыбу мама покупала на жыворыбном садке у нашего квартирохозяина.


Помнится, как мы всей семьей ездили на лето в гости в Киев, к тете Хае. Тетя забирала свою многочисленную семью и нас, и все вместе мы обосновывались на ее даче под Киевом, в Боярке. Часто нас мама возила в Фастов, за Бояркой, к бабушке и родственникам папы — Быковым в Белую церковь. Украинская природа и быт оказывали своё влияние на нас всех и меня, конечно. Мне нравилась украинская речь, ласковая, мягкая. Нравились обычаи украинского быта. Я научился понимать украинскую речь и даже говорить. Мои родители родом с Украины: отец из местечка Ходаркова, мать из Фастова, Киевской губернии.



назад