ЕВРЕЙСКИЕ КЕНОТАФЫ МОСКВЫ

 

 

Кенотаф – это символическое захоронение, которое создают тогда, когда останки недоступны для реального захоронения или же похоронены там, где родственникам (или поклонникам) трудно посещать могилу. Кенотаф может быть отдельным сооружением, отдельной нишей в колумбарии. Но зачастую символически похороненного упоминают на общем надгробии с реально похороненными родственниками или друзьями. Этому второму варианту сильно способствует принятая на многих кладбищах Москвы традиция сооружения надгробий для целых семей. В качестве примера можно привести плиту семьи Тартаковских на Донском кладбище.

 

Семья Тартаковских

 

 

 

Это надгробие представляет фактически историю семьи – вот её старшие представители сфотографированы в 1930 г. в Литине Винницкой области уже после смерти отца, умершего там в 1927 г. Потом одни из них погибли от рук фашистов в Одесском гетто, другие умерли в эвакуации, третьи – в Москве, четвертые – уже в эмиграции в Германии. К этому памятнику можно прийти и помянуть их всех, благодаря ему они останутся в памяти последующих поколений.

 

Такого рода надгробия важны также для генеалогов или же историков конкретной семьи. А совокупность кенотафов иллюстрирует трагические страницы истории всей страны – их было предостаточно в XX веке.

 

 

 

 

 

Могила с кенотафом семей Левенсон и Шахт на Введенском кладбище. С фотографии Сергея Семёнова

 

 

 

 

Первый по хронологии смертей известный нам кенотаф посвящён Гдалию Абрамовичу Левенсону (1886-1906), сыну купца. Молодость его прошла в Иркутске. Он примкнул к революционному движению, после первомайских событий 1906 г. был арестован и выслан за пределы губернии. Уже 28 августа участвовал в попытке «экспроприации». Налёт на банк в Белой Церкви под Киевом организовали то ли эсеры, то ли анархо-коммунисты. Налёт был кровавым, убили посетителя и городового. Во время погони Левенсон покончил жизнь самоубийством. Эта версия его смерти, озвученная полицией, представляет Гдаля в нехорошем свете. Однако у семьи, как видим, другое мнение, а возможно – и другие сведения.

 

Братья Гдаля «пошли другим путём». Но гораздо позже, уже в СССР, попали под каток политических репрессий, и потомки перечислили их на том же кенотафе. Он установлен на Введенском кладбище. На памятной плите первый в списке – Гдаль Абрамович Левенсон. Об остальных поговорим позже.

 

 

 

 

Погибшие родственники семьи Левитес

 

 

 

 

 

Кенотафы, посвящённые погибшим в Первой мировой войне, практически отсутствуют. К немногим исключениям относится упоминание М. Левитеса на надгробии его сына (42-й квартал Востряковского кладбища). Этот солдат числится пропавшим без вести в 1914 году, семья указала 1916 год как дату смерти.

 

Надгробие с кенотафом семьи Шафир на Востряковском кладбище

 

 

 

 

 

 

Потом появились жертвы гражданской войны. На Востряковском кладбище стоит надгробие семьи Шафир с надписью «Родные мои, гордость моя». Кто на нем? Это Яков Григорьевич Шафир, один из «амурских комиссаров», руководивший в 1918 г. Благовещенским комитетом большевиков и одновременно ставший редактором «Известий» местного совета. В сентябре того же года в Благовещенск вторглись белогвардейцы и японские интервенты. Яков Григорьевич возглавил подпольный Амурский обком РСДРП(б), но был схвачен врагами и расстрелян 26.03.1919 вместе с группой соратников. Его сыновья Ананий и Владимир ушли в партизаны и погибли в боях. При этом Владимир считается одним из создателей Союза революционной молодежи Благовещенска в 1917 г. В городе есть улица Шафира, но краеведы не могут установить, в память кого из семьи она названа – лучше бы вообще назвать её улицей Шафиров.

 

 

Кенотаф в память братьев Гатовских

 

На этом надгробии помянуты и погибшие в Великой Отечественной войне лейтенанты – техник-танкист Я.Н. Шафир и командир разведвзвода Соломон (Александр) Натанович Ханович, родственники Анны Яковлевны Шафир, которая, видимо, и организовала постройку мемориала. Сама Анна Яковлевна (1905-1984) покоится в колумбарии того же кладбища, но изображена и на общем надгробии.

 

На том же кладбище помянут Абрам Соломонович Гатовский (1904-1919) наряду с его четырьмя братьями, погибшими во время Великой Отечественной.

 

Ещё одна жертва гражданской войны предположительно упомянута на надгробии Семёна Моисеевича Зонненберга (Николо-Архангельское кладбище). На нём без комментариев перечислены Годович И.О. (1885-1919), Голяк Р.С. (1890-1941), Д.С. (1880-1941) и А.Д. (1923-1941). Согласно Яд Вашему, Давид и Рахиль Голяк были убиты оккупантами в Первомайске на Донбассе, их дочь Анна – в Мариуполе, так что эта надпись указывает на кенотаф.

 

 

 

 

А следующий после гражданской войны период массовых смертей связан с кошмарным голодом 1921-1922 г., охватившим значительную часть страны. Жертвы голода, наверное, тоже упоминаются на кенотафах, но здесь гордиться нечем, и причину смерти не называют. Выделить такие надгробия тяжело, но как раз об этом автор может говорить на примере собственной семьи.

 

На Востряковском кладбище стоит стела над могилой моего двоюродного деда Давида Израилевича Кумока (1882-1922) и его вдовы Ольги Борисовны, урожд. Воробьёвой (1882-1962). В 1922 г. Востряковского кладбища ещё не существовало. Останки Давида, конечно, могли перенести с ликвидированного Дорогомиловского кладбища, но скорее всего он умер ещё в Мелитополе или в Большой Лепетихе – его смерть приходится на самый пик голода, раннюю весну 1922 года. Остатки семьи – вдова и четыре дочери – бежали в Москву, как многие. Дальнейшая судьба семьи была трагической, и сейчас в живых нет никого из неё – спросить некого.

 

Семья Орлянских. Донское кладбище

Аналогичные мысли вызывает, например, захоронение Якова Наумовича Шера (1884-1921) в колумбарии Донского кладбища и некоторые другие. А вот очевидный кенотаф, связанный с голодом или эпидемией – это упоминание Соломона Иосифовича Ялтышкова (1879-1921) и его сына Володи (1917-1921) на надгробии этой семьи (Востряковское): «Похоронены в Умани. Могилы разрушены фашистами».

 

Чаще всего не упоминается причина смерти и на кенотафах, посвящённых жертвам политических репрессий. Понятно, почему – иначе придется объяснять, что человек был осужден несправедливо, а вдаваться в дискуссии над могильным камнем как-то неприлично. Создание кенотафа само по себе указывает на отношение семьи к покойнику.

 

В этом смысле показательно захоронение семьи Орлянских на Донском кладбище. Лев Борисович Орлянский работал в Москве продавцом. В марте 1938 г. его обвинили в антисоветской агитации и в мае осудили на 5 лет лагерей. А на следующий год он умер – видимо, в лагере.

 

Реабилитировали его только в 1996 г. А захоронение с его кенотафом создано, как видно, в 1978 г. То есть, семье не нужно было официальное мнение для того, чтобы поминать родного человека.

 

В память погибших от репрессий. Востряковское кладбище

 

 

 

 

Однако существуют и демонстративные кенотафы жертвам репрессий, что неудивительно: по своему воздействию на сознание многих людей этот кровавый период соизмерим с войной.

 

Расскажем ещё о некоторых кенотафах репрессированных. На центральной аллее Даниловского кладбища стоит надгробие семьи Троянкер. Вверху – портрет Бенедикта Устиновича Троянкера, видного советского военачальника, расстрелянного в 1938 г. (на памятнике указан 1939-й).

 

 

 

Верхняя часть надгробия семьи Троянкер. Даниловское кладбище

 

 

 

 

Несмотря на заковыристое имя-отчество, Б.У. Троянкер – еврей, родившийся в Умани, прошедший трудовой путь в Екатеринославе и Одессе и примкнувший после Февраля 1917 г. к большевикам. В РККА служил с небольшим перерывом с 1918 года, перед арестом в ноябре 1937 г. работал в Политуправлении РККА. Реабилитирован, конечно.

 

 

Надгробие семьи Биленко. Донское кладбище

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Двое расстрелянных в то же время – на надгробии семьи Биленко на Донском кладбище. Моисей Яковлевич Зельвин – главный инженер треста «Боковантрацит» в Луганской области, Владимир Леопольдович Биленко – профессор, зав кафедрой техники безопасности в Московском горном институте. И на том же надгробии – дань памяти погибшим на фронтах Отечественной войны племянникам В.Л. Биленко.

 

В Москве еще много кенотафов посвящены жертвам репрессий довоенного периода. На Новодевичьем кладбище расположено символическое надгробие Бориса Захаровича Шумяцкого (1886-1938), как пишет его внук – «с указанием фальшивой даты его смерти (1943 г.), чтобы скрыть фактическую дату его казни на Лубянке».

 

Шумяцкие на Новодевичьем

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Борис Захарович родился в Забайкалье в городе Верхнеудинск. Активно участвовал в революционных событиях 1905 г. в Красноярске. Был арестован, бежал, работал в подполье. Спасаясь от ареста, эмигрировал в Аргентину, вернулся, продолжил революционную деятельность.

 

Играл чрезвычайно важную роль во время гражданской войны в Сибири и на Дальнем Востоке, одно время был предсовмина ДВР, организовывал Монгольскую народную республику. Был послом Советской России в Персии, сменил ещё ряд постов и с 1930 г. стал руководителем советской киноиндустрии. Расстрелян в 1938 г., конечно, реабилитирован, как все, о ком мы будем писать.

 

На Новодевичьем похоронена в 1985 году его вдова, Лия Исаевна Шумяцкая. Её надгробие служит кенотафом Борису Захаровичу и их зятю, капитану Лазарю Матвеевичу Шапиро, погибшему на фронте в 1943 г.

 

 

Вернёмся к кенотафу на Введенском кладбище, с которого мы начали. На нём помянуты два брата Гдаля Левенсона – Михаил и Соломон, занимавшие второстепенные чиновничьи должности и попавшие под каток репрессий конца 1930-х годов. Кроме них помянут немецкий еврей Гдалий Маркович Мильман, родившийся в Берлине, прошедший в 1920-1930-х годах несколько трёхлетних ссылок в рамках системы политической изоляции. В 1934 г. его сослали в Минусинск, там в 1936 г. арестовали, приговорили к 5 годам лагерей. Отбывал он их в Коми АССР, в Ухтпечлаге. В лагере, как часто бывало, снова осудили и расстреляли. И ещё четверо на том же кенотафе – это Герой Советского Союза, швейцарский немец Эрнст Генрихович Шахт, его жена Маргарита (Эмми) Фишер и, видимо, родители Эрнста. Эрнст Шахт был лётчиком, отличившимся во время испанской войны. В мае 1941 г. его арестовали как немецкого шпиона и расстреляли летом 1942 г.

 

Вениамин Семенович Брук, колумбарий Новодевичьего кладбища

А Гирша Иоселевича Дукора (р. 1900), работника Наркомата пищевой промышленности, расстреляли в 1938 г. как участника «контрреволюционной террористической организации». На надгробии его вдовы Крейны (Николо-Архангельское кладбище) отдана дань и его памяти (с датой смерти 1939 г.). На том же кладбище – кенотаф полковника Зиновия Райвичера (1895-1939), якобы шпиона. В колумбарии Новодевичьего кладбища на надгробии Берты Семеновны Брук тоже запечатлен её расстрелянный в 1938 г. муж. Там же – совместное надгробие Нехамы Гилелевны Глатман, которая отбыла 5 лет лагерей как жена «не того, кого надо», и расстрелянного в 1938 г. Бенциона Моисеевича Родина. На Востряковском стоит надгробие Евы Абрамовны Сигаловой, на нём – и портрет расстрелянного в Горьком Соломона Самуиловича Сигалова (1903-1938), её мужа. Таких примеров множество. Вот на надгробии Фани Зак на Перловском кладбище помянут и Алексей Наги (Nagy Ákos, 1896-1939). Этот год смерти слишком знаменит, и рука сама тянется к базе данных общества «Мемориал». И что мы видим? Алексей Львович Наги, родившийся в Венгрии еврей (кстати, Nagy по-венгерски читается Надь и переводится как «большой»), был корреспондентом ТАСС в Японии, расстрелян как контрреволюционер-террорист в 1938 г.

 

 

Надгробие Фрумы Ефимовны (Хаимовны) Трейвас на Востряковском кладбище. Кенотаф её мужа и сына.

 

 

 

 

 

 

О кенотафе, посвящённом Григорию Осиповичу Васильковскому (Фальтенбергу), редактору газеты «За индустриализацию», рассказал Игорь Аркадьевич Гинзбург (Сан Диего, США). Григория Осиповича расстреляли в 1938 г., брата его жены, Бориса Ефимовича Трейваса, первого секретаря Калужского райкома партии, расстреляли ещё раньше. А саму Фруму Ефимовну, естественно, посадили (кстати говоря, о ней нет сведений в базе данных «Мемориала») [1]. Ещё до отправки в лагерь она родила в тюрьме младшего сына, Всеволода Трейваса. А старший сын, Энгель Фалькенберг-Трейвас, пропал без вести под Вязьмой в октябре 1941-го.

 

Всеволод Григорьевич и поставил после смерти матери надгробие для неё на Востряковском кладбище. Оно же стало кенотафом отцу и брату.

 

Отдельный разговор – о том, что творилось в голове таких защитников Родины, как Энгель Григорьевич. Обычно их старались направить в тыловые части, но не всегда это удавалось. И они воевали, во всяком случае, во власовцы не шли.

 

 

Известен кенотаф, посвящённый выдающемуся поэту Осипу Мандельштаму. Он скончался 27.12.1938 от тифа в пересыльном лагере во Владивостоке. Память о нём запечатлена во многих местах Москвы, а на Старо-Кунцевском кладбище он упомянут на могиле его жены Надежды Яковлевны Мандельштам. В ней захоронена земля из братской могилы заключённых лагеря «Вторая речка».

 

В ограде этой могилы стоят две группы надгробий. Первая – деревянный крест в память Надежды Яковлевны и невысокий гранитный столб в память поэта. Позднее установлены ещё два обелиска, посвященные им же. На чёрной стеле – стихи Осипа Эмильевича.

 

Кенотаф Ионы Якира. Введенское кладбище

 

К сожалению, придётся остановиться на том, подходит ли этот кенотаф под тематику статьи. Ведь во многих источниках поэта называют русским, возможно, он и сам себя так называл. Осип Эмильевич был крещёным евреем, то есть по этническому критерию он, безусловно, подходит. Но дальше нам придётся встретиться с детьми от смешанных браков. Мы будем приводить сведения и о таких кенотафах, если только покойный не высказывал явной антипатии к еврейству. Что же касается символов на могилах, надо понимать, что могилу сооружают потомки, и иногда они не проявляют ни малейшего уважения к самому покойнику, а тем более к таким пустякам, как его, покойника, мнение.

 

 

 

 

 

 

        Надгробие Долматовских на Донском кладбище

В результате мы имеем позорнейшую ситуацию, когда прославленный командарм, коммунист и еврей Иона Якир, погибший в репрессиях 1937 года, упомянут на обелиске под православным крестом и вдобавок как «Иона Эммануиловна Якир». Это – на Введенском кладбище. Там был «неизвестными вандалами» разрушен первоначальный кенотаф полководцу, а теперь поставлен вот такой.

 

 

 

 

 

 

Ещё одна несколько формальная проблема состоит в том, можно ли считать кенотафами обелиски, возведённые на Донском кладбище вблизи от реального места расстрелов и захоронений. Так, семья Долматовских (включая поэта Евгения Ароновича) возвела надгробие вблизи от коллективной могилы, в которой предан земле, видимо, и их глава семьи Арон Моисеевич Долматовский. И, конечно, упомянула его первым. Здесь грань между кенотафом и просто надгробием очень зыбка.

 

 

Б.И. Файнберг (1906-1940), Донское кладбище

 

 

 

От жертв репрессий перейдём к павшим во время финской войны. Предположительно к этой категории относится захоронение на Донском кладбище в 12-м колумбарии Абрама Исаевича Файнберга. На нём упомянут и Борис Исаевич Файнберг, павший смертью храбрых 14.02.1940 г., по-видимому, как раз на финском фронте.

 

              Адлеры и Толчинские. Донское кладбище

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Множество кенотафов посвящено жертвам Второй мировой войны. Жертвы этой войны особенно врезались в память нашего народа. Речь идёт как о погибших в Холокосте, так и о сражавшихся с оружием в руках. Встречаются и кенотафы, специально посвященные всем погибшим во время войны членам семьи. В качестве примера приведём надгробие семьи Адлеров и Толчинских на Донском кладбище.

 

Погибшие в Холокосте Юдины

 

 

 

 

 

Отдельно выделим памятники погибшим в Холокосте. На Перловском кладбище помянута семья Юдиных. Согласно Яд Вашему, она эвакуировалась из Днепропетровска в станицу Ильинскую на Кубани, и там её настигли фашисты.

 

 

Одна из граней надгробия семьи Вульф (Востряковское кладбище) посвящена родственникам, как гласит текст, зверски замученным 7 ноября 1941 года. На Востряковском же расположены кенотафы жертвам Бабьего Яра: Софье Моисеевне, Марии и Любови Захаровнам Сивориновским, погибшей в Евпатории Полине Иосифовне Тревгоде, Иосифу Февелевичу Лигуму и множество других. Характерные надписи:

 

«Незабвенным и любимым отцу Волосову Алтеру Абелевичу, матери Розалии Гершевне, сестрёнке Гуточке, погибшим в 1941 г.»;

 

«Дорогим родителям Каплан Моисей Исаак., Этель Исаак., зверски убитым фашистами в 1941 г.»;

 

«Пусть могильный холм мамы хранит память и о тех, кого вдали от нас постиг конец печальный от рук немецких оккупантов. Вайнер Исаак, Хана, Вера, Дора».

 

 

Посмотрим на другие кладбища. На Николо-Архангельском – кенотаф жены врача Исаака Фаликова и его дочери, которых уничтожили фашисты в Кисловодске. Отдельное надгробие поставлено семье Зиньковских (Шифре Ефимовне, Евгении и Софье Марковнам, а также Песе Исаевне Черняк) – «расстреляны в 1941 г. Вы всегда в наших сердцах». И много других.

 

 

               Часть надгробия семьи Фаликовых на Николо-Архангельском кладбище

На Салтыковском кладбище – надгробие семьи Сапожниковых, оно же и кенотаф родственников, погибших в Житомирской области в Холокосте. Это Григорий Маркович с женой Песей, их сыновья Владимир и Лазарь, Семен Михайлович Ослон. Кстати говоря, не все они числятся в базе данных Яд Вашема.

 

 

Понятно, что это – только немногие выбранные примеры. Ограничимся ими и перейдём к кенотафам тех, кто боролся с фашистами с оружием в руках. Чтобы избежать нареканий, надо напомнить общеизвестную истину: евреи Советского Союза боролись с врагами плечом к плечу с другими народами СССР, и тем (кроме поднявшей в последнее время голову профашистской нечисти) тоже дорога память об участниках этой битвы. Очень характерно в этом смысле надгробие над перезахоронением «советского воина Чижова» на одной из аллей Ваганьковского кладбища.

 

 

Маша Брускина. Донское кладбище

А рассказ о кенотафах евреев, боровшихся с врагом, начнём с мемориальной плиты Берко Давыдовича Брускина в 19-м колумбарии Донского кладбища, на котором помянута и его дочь Маша, расстрелянная фашистами в Минске как партизанка. 

 

Мы уже упоминали несколько кенотафов советских солдат и офицеров, евреев-участников войны. Их очень много, мы приведём только некоторые примеры.

 

На Малаховском еврейском кладбище укажем надгробие Шприни Кесельман и ее мужа Михаила («погиб на фронте Отечественной войны»).

 

В неполном списке кенотафов 6-го (еврейского) квартала Перловского кладбища числятся погибшие на фронте Евгений и Семён Борисовичи Баскины, Михаил и Рафаил Ефимовичи Вассерманы, Михаил Гороховский, М.Д. Пеккер, Михаил Орингель, Захар Наумович Стерлин. В других секторах того же кладбища – кенотафы погибших на фронте Семёна и Льва Ароновичей Бассов, Израиля Самуиловича Сливко, Л.М. и М.М. Хайкиных, Беньямина Моисеевича Шляховера и др.

 

 

Аналогично, на небольшом еврейском Салтыковском мы отметили кенотафы погибших на фронте Давида Борисовича Кремера и Израиля Абрамовича Абугова.

 

Приведём ряд портретов с кенотафов в колумбариях Донского кладбища и ничтожную долю портретов с кенотафов Востряковского.

 

 

Погибшие на фронтах Отечественной войны. Фото с кенотафов Донского кладбища. Слева направо: Бродский Израиль Моисеевич (1899-1945), Вертман Маркс (Мариус) Зельманович (1905-1941), Тесслер Абрам Маркович (1920-1942), Городецкий Ким Исаакович (1922-1943), Цидулко Владимир Ефимович (1896-1942), Гитман Абрам Самуилович (1903-1942)

 

 

 

Погибшие на фронтах Отечественной войны. Фото с кенотафов Востряковского кладбища. Слева направо: Гальперин Зиновий Ефимович (1921-1945), Лейбензон Лев Айзикович (1906-1942), Заславский Лев Аронович (1921-1944), Пурто Исидор Яковлевич (1921-1941), Струль Борис Майорович (1925-1944), Пресман Соломон Исаевич (1901-1942)

 

 

Надпись в память Григория Лазаревича Фельдмана (1892-1942), Востряковское кладбище

 

Надо сказать, что частота создания «военных» кенотафов сильно колеблется от кладбища к кладбищу. Помимо всех прочих обстоятельств (в том числе и необходимых материальных затрат), влияют и общая атмосфера кладбища, и принятые на нём «нормы поведения». Например, на плитах в колумбарии Хованского кладбища практически отсутствуют какие-либо надписи, кроме дат и персоналий. Аналогична ситуация с колумбарием Кунцевского. Тем не менее, кенотафы там есть, но обнаруживаются они с трудом – по году смерти и с последующей проверкой по базам данных ЦАМО.

 

Погибшие в 1941 г. Лев и Семён Любан. Кунцевское кладбище

 

 

 

 

 

 

 

 

Мысль о возможности соорудить кенотаф возникает при наличии образцов, что ли. Мы видим, что особенно часты «военные» кенотафы на Донском кладбище и в еврейских кварталах Востряковского. На нём в 39-м квартале обнаруживаются как «сдержанные» кенотафы без комментариев (например, Мирону (Мееру) Давыдовичу Самбурскому), так и развёрнутые обращения, например, к Михаилу Иосифовичу Айзенбергу: «Сын! Твоей могилы не нашли. Мыслим тебя тут с папой. Погиб, освобождая Харьков». Кстати говоря, из той же базы данных ЦАМО следует, что Михаил служил воздушным стрелком в 66-м штурмовом авиаполку. Самолёт не вернулся с боевого задания.

 

 

   Пейсахова Фаня Абрамовна. Погибла в блокадном

               Ленинграде (Востряковское кладище)

 

 

В этом одном-единственном квартале мы видели, кроме этих двух, ещё кенотафы погибшим воинам Ефиму Борисовичу Вайсману, Лёле (Льву Григорьевичу) Глозману, Борису Моисеевичу Двилянскому, Льву Ароновичу Заславскому, Ейлику Пинхосовичу Кудинскому, Грише и Лёве Немцовым, Карлу Файвелевичу Левину, Исидору Яковлевичу Пурто, Роману Давидовичу Тартаковскому, Шлёме Яковлевичу Файнблуту, Хайму и Фаддею Иосифовичам Фейманам, Пине Мошковиче Фурману и т.д.

 

 

Не только мужчины гибли на войне. Врач Мальвина Наумовна Любарт похоронена в братской могиле в Ленинградской области, санинструктор Мария Израилевна Аронштам похоронена в Орловской области, Ася Львовна (Лейбовна) Брук, переводчица в авиаполку, похоронена в Курске. Кенотафы – тоже на Востряковском.

 

 

 И ещё одна категория «военных» кенотафов посвящена умершим в эвакуации или в блокадном Ленинграде. Например, на этом же кладбище помянут Соломон Исаакович Пузевский (1886-1942, умер в Омске), Лейзер Иосилевич Кунин (1879-1943, скончался в Свердловске), Григорий Зиновьевич Любашевский (1879-1941, умер на ст. Ковылкино в Мордовии), Немцины З.Х. и И.И. (умерли в 1942 г. во Фрунзе). Но вот, например, о Рахили Лазаревне Поляк (~1886-1943) сообщается, что она умерла в Цивильске, т.е. в Чувашии, но перезахоронена в Москве. То есть у неё могила, а не кенотаф.

 

 

        Обелиск в память Еврейского Антифашистского

                       комитета на Донском кладбище

 

 

 

 

 

 

 

 

После войны «в обстановке морально-политического единства советского народа» снова потребовалось репрессировать часть этого самого народа. Был, в частности, расстрелян почти весь состав Еврейского Антифашистского комитета (ЕАК). Конечно, потом их реабилитировали. На Донском кладбище воздвигли обелиск в память ЕАК. Статус его, как и в случае могилы Долматовских, определить трудно – то ли это надгробие, то ли кенотаф. А двум, по крайней мере, членам ЕАК в Москве поставлены кенотафы: его руководителю С.А. Лозовскому на Новодевичьем и поэту Ицику Феферу (на надгробии жены) – на Николо-Архангельском.

 

        Кенотаф С.А. Лозовского на Новодевичьем кладбище рядом с могилой

                                                            Л.М. Кагановича

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Соломон Абрамович Дридзо, который позднее принял фамилию Лозовский, родился (1878) и вырос на юге Украины. Сын меламеда, во время службы в царской армии (призывали в 21 год, стало быть, срок подошёл в 1899 г.) сдал экстерном экзамены на аттестат зрелости. Вступил в РСДРП в 1901 г., между её 1-м (1898) и 2-м (1903) съездами. Поскольку структура партии, созданная её 1-м съездом, была полицией разгромлена, фактически принадлежит к числу основателей партии. Был партийным журналистом, подпольщиком, участвовал в событиях 1905 г. в Казани. Его арестовывали, держали в тюрьмах, сослали в Восточную Сибирь. По пути он сбежал, скрылся в Швейцарии, затем во Франции. Выступал за примирение большевиков с меньшевиками, во время Первой мировой был интернационалистом, т.е. не одобрял пораженцев. В 1917 г. вернулся в Россию, был избран в Учредительное собрание от большевиков, участвовал в его подготовке. После разгона «учредилки» возглавлял группу социал-демократов интернационалистов, потом она присоединилась к большевикам (1919). Был на довольно высоких партийных должностях: кандидат (1927-1937) и член (1937-1949) ЦК ВКП(б), член руководства Коминтерна, организатор и генеральный секретарь Профинтерна (1921-1937). Работал директором Гослитиздата, начальником Совинформбюро и на ряде других должностей, заведовал кафедрой в Высшей партшколе при ЦК ВКП(б).

 

Расстреляли, через несколько лет мертвого реабилитировали (1958). Но хоронить уже было некого.

 

Жена Соломона Абрамовича Софья Абрамовна Шамберг и её родители похоронены на Донском кладбище Москвы.

 

 

        Часть кенотафа Я.Г. Этингера на Востряковском

                                               кладбище

 

С пресловутым делом врачей связан кенотаф в память Якова Гилярьевича Этингера (1887, Минск – 1951, Москва), врача-кардиолога, скончавшегося в застенках.

 

Яков Гилярьевич был блестящим врачом, получившим высшее образование в Кёнигсберге и Берлине. Во время войн начала XX века был ординатором, затем – начальником военных госпиталей. В 1920-21 гг. работал в Витебске, с 1922 г. – в Москве. После создания 2-го Московского мединститута заведовал в нём кафедрами, вёл большую научную работу. Был консультантом Лечсанупра Кремля; лечил многих представителей советской партийной элиты.

 

Обвинён во вредительстве, подвергался пыткам и издевательствам. Умер в Лефортовской тюрьме от паралича сердца.

 

 

 

            Лёва Розенфельд, Востряковское кладбище

 

 

 

 

После ликвидации «перегибов» стало меньше поводов для создания кенотафов. Среди них вышли на первое место смерти от несчастных случаев, бандитских нападений, авто- и авиакатастроф (надо напомнить только, что в течение примерно пяти лет после окончания войны советские войска и гражданский персонал на Дальнем Востоке несли потери от хунхузов, а на западе Украины – от её «патриотов»). Авиационный штурман Даниил Самойлович Чернов погиб в 1946 г. в Германии и похоронен в городе Вернойхен (по некоторым сведениям, захоронения оттуда перенесли), на Востряковском – кенотаф.

 

 

Практически никогда на надгробиях, связанных с такими событиями, не пишут, реальная ли это могила или кенотаф. Обычная формулировка: «трагически погиб». А вот когда написано «В память о трагически погибшем в 20 лет в г. Горьком. Дорогому Лёвочке Розенфельд, 1942 – 1962», надо думать, это – кенотаф, символическое захоронение.

 

 

Множатся кенотафы, призванные облегчить семьям, друзьям и поклонникам церемонию поминания покойника. Такая причина для их создания существовала всегда, и мы начали статью, рассказав о надгробии Тартаковских, которое для этого и сооружено. Можно привести ещё примеры. Так, семья Войтинских помянула на Востряковском кладбище и главу семьи, похороненного в 1927 г. в Витебске, и его сына Вольфа, погибшего на фронте в 1944 г.

 

 

                    Часть надгробия Григория Гурвича.

                               Ваганьковское кладбище

 

Но сейчас большинство еврейских кенотафов в Москве сооружается в память уехавших в Израиль и умерших там. Исключением является кенотаф Юлиана Семёнова на Новодевичьем кладбище – тот умер в Крыму, и его прах развеян над Чёрным морем. Юлиан Семёнович был «евреем по отцу», родства с евреями не стыдился, хотя и не «выпячивал». Кенотаф его стоит спина к спине с надгробием отца, Семёна Ляндреса.

 

А так – на Ваганьковском кладбище известен кенотаф Григория Ефимовича Гурвича, театрального режиссёра, драматурга и телеведущего. В частности, он вёл телепередачу «Старая квартира», за эту работу в 2000 г. был посмертно удостоен Государственной премии России. Григорий Гурвич умер в израильской клинике, пытаясь победить рак, похоронен в Петах-Тикве. В основании московского кенотафа находится капсула с землёй из израильской могилы Гурвича.

 

 

           Могила Иосифа и Раисы Хайт на Востряковском кладбище и кенотаф

                                                               их сына Аркадия

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

На Востряковском известны кенотафы двух писателей – врача Юлия Зусмановича Крелина (Крейндлина, 1929-2006) и Аркадия Иосифовича Хайта (1938-2000). Оба выполнены на могилах их родителей.

 

Надо сказать, что опознать кенотаф такого рода, если на нём прямо не указано место захоронения, можно только с помощью публикаций в прессе или личных сообщений о его создании.

 

В общем же кенотафы следует признать одной из форм сохранения народной памяти. В этом смысле они чрезвычайно ценны, мы должны быть благодарны людям, которые их создают и заботятся о них.

 

Автор тоже им благодарен, а также благодарит коллективы, создавшие базы данных ЦАМО («Память народа» и сопряжённые с ней), Яд Вашема, общества «Мемориал», которые широко использованы при написании этой статьи.

 

 

Виктор Кумок

Москва, Россия

 

 


[1] «После ареста мужа и брата посадили её в Бутырку, где у неё в декабре 1937-го родился сын, которого она со свойственным ей остроумием, переходящим в сарказм, назвала Всеволодом. В одной камере с ней сидела Рахиль Михайловна Мессерер, звезда советского немого кино. У неё тоже арестовали и в дальнейшем расстреляли мужа, ответственного партийного работника, и тоже только что родился сын, которого она назвала Азарием. Когда Фруму уводили объявлять приговор, она хотела взять Севу, но ей не разрешили. «Не беспокойтесь, – сказала Рахиль, – я здесь остаюсь, и ни своего, на Вашего сына никому не отдам». Фруму послали в мордовские лагеря на 8 лет. С нею по этапу отправился и грудной Сева. Это был, видимо, лагерь для жён – там было много младенцев. Рахиль послали ещё дальше, но и выпустили быстрее: за неё было кому походатайствовать. Пока она "отдыхала" в Казахстане, семья её брата Асафа взяла на себя опеку над её детьми – маленьким Азарием, Александром и Майей [Плисецкой!]. А с Севой получилось так. Фрума в лагере тяжело работала – шила одежду для армии. Годовалый Сева серьёзно заболел. Там начался мор среди детей. Начальник лагеря (надо же – везде попадаются люди) написал рапорт наверх с просьбой отпустить детей к родственникам, потому что матери сидят с больными детьми и не могут выполнять план. Этот аргумент подействовал, в лагерь приехала сестра Соня (Соре-Бейля Трейвас/Кремер) и забрала Севу. Тогда же Фрума в последний раз увидела Энгеля. В Москву она вернулась лишь в ноябре 1945 года, впервые после 7-летней разлуки увидев сына. («Мама! Мама! – кричал Соне восьмилетний Сева. – Смотри, тётя Фрума приехала! – и "тётя Фрума" чуть не упала в обморок от обиды»). Потом были ещё 10 лет поражения в правах, когда Фрума жила за 101-м километром, работая школьным учителем в Малоярославце и окрестностях. Лишь после того, как умер вождь народов, ей разрешили вернуться в Москву, даже дали квартирку в хорошем районе, восстановили в правах. Только мужа и сына ей никто не мог восстановить».